«Наследники по прямой. Книга вторая», Вадим Давыдов

ВЕНОК ЭПИГРАФОВ – II

• Когда погребают эпоху –
• Надгробный псалом не звучит.

А.А. Ахматова

• Надо идти всё дальше,
• Дальше по той дороге,
• Что для нас начертали
• Гении и пророки.
• Надо стоять всё твёрже,
• Надо любить всё крепче,
• Надо хранить всё строже
• Золото русской речи.
• Надо смотреть всё зорче,
• Надо внимать всё чутче,
• Надо блюсти осторожней
• Слабые наши души.

Давид Самойлов

• Эх, заря без конца и без края,
• Без конца и без края мечта!
• Объясни же, какая такая
• Овладела тобой правота?!.

Тимур Кибиров

• Мы кончены. Мы отступили.
• Пересчитаем раны и трофеи.
• Мы пили водку, пили "ерофеич",
• Но настоящего вина не пили.
• Авантюристы, мы искали подвиг,
• Мечтатели, мы бредили боями,
• А век велел – на выгребные ямы!
• А век командовал: "В шеренгу по два!"
• Мы отступили. И тогда кривая
• Нас понесла наверх. И мы как надо
• Приняли бой, лица не закрывая,
• Лицом к лицу и не прося пощады.
• Мы отступали медленно, но честно.
• Мы били в лоб. Мы не стреляли сбоку.
• Но камень бил, но резала осока,
• Но злобою на нас несло из окон
• И горечью нас обжигала песня.
• Мы кончены. Мы понимаем сами,
• Потомки викингов, преемники пиратов:
• Честнейшие – мы были подлецами,
• Смелейшие – мы были ренегаты.
• Я понимаю всё. И я не спорю.
• Высокий век идет высоким трактом.
• Я говорю: "Да здравствует история!" –
• И головою падаю под трактор.

П. Коган

• Кровью мы купим счастье детей.

П. Лавров

• Ты рядом, даль социализма!

Б.Л. Пастернак

• Спойте песню мне, братья Покрассы!
• Младшим братом я вам подпою.
• Хлынут слёзы нежданные сразу.
• Затуманят решимость мою.
• И жестокое, верное слово
• В горле комом застрянет моём…

Тимур Кибиров

• Погоди, я тебя не обижу,
• Спой мне тихо, а я подпою.
• Я сквозь слёзы прощальные вижу
• Невиновную морду твою.
• Погоди, мой товарищ, не надо.
• Мы уже расквитались сполна.
• Спой мне песню: Гренада, Гренада.
• Спойте, мёртвые губы: Грена…

Тимур Кибиров

• Господь! Прости Советскому Союзу!

Тимур Кибиров

• Нет здесь выхода простого,
• Только сложный – быть людьми.
• Ощущать чужую муку,
• Знать о собственной вине…

Н. Коржавин

• Оскверняй без меня мертвецов в мерзлоте,
• Я не буду в обнимку с тобой
• Над Бухариным плакать в святой простоте
• Покаянною сладкой слезой!

Тимур Кибиров

• Но в том то и дело, что было не это.
• Что разума было не так уж и мало,
• Что слуха хватало и зренья хватало,
• Но просто не верило слуху и зренью
• И собственным мыслям мое поколенье.
• И так, о себе не печалясь, мы жили.
• Нам некогда было, мы к цели спешили.
• Построили много, и все претерпели,
• И все ж ни на шаг не приблизились к цели.
• А нас все учили. Все били и били!
• А мы все глупили, хоть умными были.
• И все понимали. И не понимали.
• И логику чувства собой подминали…
• Уходит со сцены мое поколенье
• С тоскою – расплатой за те озаренья.
• Нам многое ясное не было видно,
• Но мне почему-то за это не стыдно.
• Мы видели мало, но значит немало,
• КАКИМ нам туманом глаза застилало,
• С ЧЕГО начиналось, ЧЕМ бредило детство,
• Какие мы сны получили в наследство!
• Мы брошены в годы, как вечная сила,
• Чтоб злу на планете препятствие было!
• Препятствие в том нетерпеньи и страсти,
• В той тяге к добру, что приводит к несчастью.
• Нас все обмануло – и средства, и цели,
• Но правда все то, что мы сердцем хотели.
• Пусть редко на деле оно удается,
• Но в песнях живет оно и остается.

Н. Коржавин

Москва. Октябрь 1935 г.

Гурьев вошёл в подъезд своего старого дома, принюхался. Запах почти не изменился. Вообще мало что изменилось – вот только вахтёрши раньше не было.

- Здравствуйте, – вежливо поздоровался Гурьев и улыбнулся: – Здравствуйте, тётя Зина.

- Вы к кому, товарищ? – осторожно спросила вахтёрша. – Гражданин?

- Не узнаёте, теть Зин? – Гурьев продолжал улыбаться.

Вахтёрша привстала, поправила очки, присмотрелась – и рухнула обратно на стул. Прижала руку к груди, задохнулась:

- Господи… Господи… Яшенька… Сыночек… Господи… Вернулся… Господи, Господи…

Гурьев, не ожидавший, в общем-то, такой реакции, стремительно шагнул к женщине, подхватил:

- Тётя Зиночка, да вы что?! Ну-ка, ну-ка, спокойно. Спокойно.

Женщина уткнулась ему в грудь:

- Господи… Яшенька… Вернулся, родименький. Вернулся. Уж как мы вас вспоминали-то. Как вспоминали… Господи… И Оленьку Ильиничну, и Николая-то нашего Петровича, и тебя, солнышко наше… Приехал… Приехал… Дождались. Слава тебе, Господи…

- И зачем же вы так меня ждали-то? – улыбнулся опять Гурьев, хотя улыбаться как-то не очень хотелось.

- Как же, Яшенька, – женщина подняла к нему заплаканное, улыбающееся лицо. – Как же иначе-то? Это ж дом твой, Яшенька. Дом. Уж так мы тебя ждали…

- Ну, и как же вы тут без меня жили? Скучали – это вижу. А вообще?

- А вообще-то – вообще ничего, Яшенька, – заторопилась вахтёрша. – Вообще – как-то ничего оно так, с Божьей помощью. Вот, на вахте теперь я. Жильцы у нас тут новые, в подъезде-то твоём, много. Разменялись вот, съехались. Серьёзные жильцы, такие-то. И следователь тот бывший, что Оленьку-то Ильиничну… И другие его… Вот. Так что – ничего. Они – люди серьёзные, уважительные, в обиду не дают хозяйство – это всё у них, молодцы. Конечно, Николай-то Петрович, – женщина опять всхлипнула. – Николай-то Петрович, он-то – им до него куда же…