«Мечта империи», Роман Буревой
Солнце-кормилец! Ты день с колесницей горючей
Кажешь и прячешь, о пусть, возрождаясь незримо,
Вечное – ты ничего не увидишь могучей Города Рима.
Часть первая
Глава 1
Аполлоновы игры. День первый
«Сегодня, в двадцать первую годовщину победы в Третьей Северной войне, император Марк Руфин Мессий Деций Август открывает Аполлоновы игры».
Пурпурный веларий[?] над Колизеем разворачивался с завораживающим шорохом.
Зрители, пробираясь к своим местам, невольно поднимали голову, чтобы взглянуть, как один за другим раскрываются лепестки огромного цветка. Вскоре все ряды амфитеатра погрузились в мягкий полумрак. И только арена, засыпанная оранжевым песком, оставалась ярко освещенной. По мере того как солнце будет скользить по небу, одни лепестки велария уберут, а другие развернут так, чтобы солнечные лучи неизменно освещали арену. Пурпурный полумрак рядов и золотой песок арены – эти два истинно римских цвета повторялись повсюду, в императорских знаменах и в драпировках сенаторских лож.
Гладиаторы ждали в куникуле[?]. Вот-вот должна была начаться помпа[?]. Юний Вер, как всегда, встал в первый ряд вместе с Варроном.
– Элий уже здесь, я его видела, – шепнула Клодия. – Неужели ему нравится смотреть игры после того, что с ним произошло?
– Если говорить начистоту, то Элий единственный из нас достоин звания гладиатора, – заявил Варрон. – Он обильно полил кровью арену, как и полагается доблестному мужу. Правда, это была его собственная кровь.
Четверо шоколадных носильщиков в набедренных повязках из золотой парчи и с золочеными обручами на шеях вынесли из боковой галереи носилки. Сидящий в них невысокий упитанный человек в белой тоге отер тончайшим платком мокрое лицо и шепнул:
– Мы задерживаемся. Император уже здесь. Тысяча сестерциев тому, кто выиграет первым вчистую, а не по очкам.
– Вер, не забудь поставить фалерна, когда выиграешь, – хмыкнул Варрон.
Пронзительный рев труб заставил всех замолчать. Украшенные изображениями золотых львов ворота распахнулись. Распорядитель резко обернулся, едва не вывалившись из носилок, и пообещал:
– И еще три тысячи тому, кто выйдет без доспехов.
– Терпеть не могу, когда Пизон распоряжается, – прошипела Клодия. – У него вечные накладки. Будто специально. Он был распорядителем игр, когда Элий потерял ноги.
– Элий потерял, я подобрал, – хмыкнул Варрон.
– Все дело в том, что Элий плохой гладиатор, – назидательным тоном произнес Авреол. – Из аристократов всегда получаются дрянные гладиаторы.
У Авреола была тонкая и длинная шея с острым кадыком. Едва он появился в гладиаторской школе, как к нему намертво прилипло прозвище Цыпленок. А когда Авреол впервые шагнул на арену Колизея, на трибунах тут же завопили: «Цыпа»!
– Разумеется, Элий не может равняться с тобой, Цыпа, – усмехнулся Вер. – Ты неповторим.
Авреол принял его слова за чистую монету и приосанился.
– Со мной вообще никто не может равняться. И в этом году победителем Аполлоновых игр объявят меня. – Он бросил выразительный взгляд на Вера.
– Уж скорее тебя изберут консулом в будущем, – парировал тот.
– Когда-нибудь я стану консулом, – заявил Цыпа. – Все знают, как я талантлив. В три года я научился читать, а в пять знал «Илиаду» и «Одиссею» наизусть. Ты мне не веришь?! – гневно воскликнул он, приметив улыбку на губах Вера.
– Ну что ты, ни минуты не сомневаюсь. Наверняка знание «Илиады» здорово помогает на арене.
– Он над нами издевается! – оскорбился Авреол за всю гладиаторскую центурию. – Его следует исключить из гладиаторов!
– Вер – самый лучший боец, – напомнила Клодия.
– А гладиатор плохой! – не унимался Авреол. – Он нас презирает. Разве ты не видишь?! Нас и тех, чьи желания выполняет. Для него нет ничего возвышенного.
– При чем здесь возвышенное? Мне платят, я машу мечом. На остальное мне плевать, даже на то, что ты обо мне думаешь, Цыпа.
«Интересно, доставляют ли людям радость те желания, которые исполняет Цыпа?» – подумал с усмешкой Вер.
И с удивлением отметил, что Цыпа побеждает чаще, чем этого можно было ожидать.
– «Апис, кулачный боец, никого и не ранил. За это был от соперников он статуей этой почтен», – процитировал Вер напоследок любимого Лукиана. Он не знал, почему все время шутит. Может, потому, что молод. На самом деле внутренне он не смеялся.